Позднее, когда на землю опустится ночь, у него будет достаточно времени, чтобы ублажить себя воспоминаниями. Пока баржу не загрузят вновь, он сможет без помех предаваться своим радостям. А заодно и размышлениям о том, как их пополнить.
Бригадир Марийке ван Хассельт наморщила носик. Не бояться мертвецов — одно дело; выносить вонь и видеть признаки разложения — вот что требовало гораздо большего самообладания. На первой стадии все было ничего. Она не нервничала, когда патологоанатом Вим де Врие отмерял и взвешивал, снимал пластиковые мешки с головы и рук, вычищал грязь из-под каждого ногтя, педантично наговаривая все свои наблюдения на аудиоаппаратуру и снимая на видео. Однако она знала, что будет позже, а уж это требовало крепкого желудка.
По крайней мере, де Врие не принадлежал к тем, кто получал удовольствие от слабости офицеров полиции, по долгу службы вынужденных присутствовать на вскрытии. Он никогда не выставлял напоказ органы, словно веселый мясник — требуху. Скорее, он был спокоен и рационален и с уважением относился к покойнику, раскрывая его тайны. И говорил он ясно и понятно, особенно когда обнаруживал нечто такое, что было необходимо знать присутствующему офицеру. Для Марийке это было большим облегчением.
Де Врие продолжал внешний осмотр.
— Следы пены в ноздрях. Словно у утопленника. Однако во рту их нет, что меня удивляет, — добавил он, направляя луч фонарика в рот де Гроота. — Подождите-ка… — Он наклонился пониже и взял в руки лупу. — Есть ссадины глубоко во рту, повреждения на внутренних сторонах щек и губ.
— Что это значит? — спросила Марийке.
— Пока не могу сказать с уверенностью, но, похоже, ему что-то с силой засовывали в рот. Уточню позднее.
Не теряя даром времени, он быстрыми движениями взял мазки и продолжил внешний осмотр тела.
— Кожа с лобка снята очень аккуратно, всего пара небольших надрезов. — Он показал пальцем. — Видите? Я с таким никогда прежде не сталкивался. Можно назвать это лобковым скальпированием. Ваш преступник очень старался не повредить гениталии жертвы.
— Операция проделывалась над живым?
Де Врие пожал плечами:
— Трудно сказать. Во всяком случае, над умирающим. — Де Врие продолжал осматривать тело и задержался, когда взглянул на левую сторону головы. — Вот здесь большая шишка. — Он прикоснулся к ней. — Немного повреждена кожа. Удар был нанесен с большой силой. И нанесен незадолго до смерти. — Он кивнул помощнику: — Переверните его.
Марийке смотрела на синяки на теле де Гроота. Задняя часть шеи, поясница, бедра, подколенные впадины были фиолетовыми от стекшей туда крови. Там, где тело прижималось к столу, оно оставалось мертвенно-белым — на спине, ягодицах, икрах ног. Марийке пришло в голову сравнение с абстрактной живописью. Де Врие прижал большой палец к плечу трупа и тут же отнял его. Никакого следа на коже не осталось.
— Гипостаз второй степени. Этот человек, уже будучи мертвым, пролежал в одном положении десять-двенадцать часов. После смерти его не передвигали.
Наступила часть, которую Марийке ненавидела. Тело было вновь положено на спину, и началось вскрытие. Она отвела взгляд. Случайному наблюдателю показалось бы, что она пристально следит за руками де Врие, однако на самом деле она смотрела на поднос с инструментами, как будто ее жизнь зависела от того, насколько твердо она запомнит их. Ножи, ножницы, скальпели, пинцеты для операций, о которых ей не хотелось даже думать.
Вот и получилось, что Марийке пропустила момент, когда де Врие вскрыл грудную клетку и показались бледные и раздутые легкие.
— Так я и думал, — проговорил он с удовольствием, которого не могла скрыть привычная профессиональная рассудительность, и с настойчивостью трущегося о ноги кота стал требовать внимания от Марийке.
— Что там?
Марийке неохотно отвела взгляд от инструментов.
— Вы только посмотрите на его легкие. — Он ткнул пальцем в серую массу, вплотную прижатую к ребрам, даже распиравшую их. — Его утопили.
— Утопили?
Де Врие кивнул:
— Никаких сомнений.
— Но вы сказали, что он умер в том положении, в каком его обнаружили.
— Правильно.
Марийке нахмурилась:
— Там не было воды. Он был привязан к письменному столу. Его нашли не в ванной и не в кухне. Как же его могли утопить?
— Очень неприятным образом, — бесстрастно отозвался патологоанатом. Он не сводил взгляда со своих рук. — Судя по состоянию рта и дыхательного горла, полагаю, воду подавали в дыхательные пути через трубку. Вы сказали, он был привязан, да я и сам видел следы. Он не мог оказать существенного сопротивления.
Марийке вздрогнула:
— Господи Иисусе. Заранее спланированное убийство.
Де Врие пожал плечами:
— Это вам решать, не мне. Я лишь озвучиваю то, что мне говорит тело. К счастью, мне не надо думать о том, кто и зачем.
«А мне надо, — мысленно отозвалась Марийке. — Отвратительное дело».
— Значит, причина — смерть от утопления?
— Вы сами понимаете, что определенно я смогу сказать только после окончания вскрытия. Но все указывает на утопление.
Де Врие снова повернулся к трупу, опустил руки в разрез и вынул какие-то органы.
«Утопление, — беззвучно повторила Марийке. — Такого не сотворишь сгоряча. Кем бы ни был убийца, он тщательно все подготовил. И принес с собой необходимые инструменты». Если же это преступление по страсти, то страсть довольно странная.
Войдя в свою квартиру, Кэрол закрыла тяжелую дверь и прислонилась к ней, скидывая туфли. Наклонившись и подняв ногу, она принялась массировать пальцы. Целый день она прошагала по нетуристическим улицам Сток-Ньюингтона, Далстона и Хакни, глядя на все вокруг себя взглядом преступницы, не так уж существенно отличающимся от взгляда полицейского. Оба обычно искали возможные пути отступления, возможные цели преступления, возможные прорехи в охране. Однако прежде Кэрол была охотницей. А теперь ей надо было вжиться в образ добычи.